Сергей СКРИПАЛЬ. СОЛДАТ – произведение участника Международного творческого конкурса «Вечная Память!» «ПУСТЬ ЗНАЮТ И ПОМНЯТ ПОТОМКИ» Победу 1945 года!
СЕНАТОР - SENATOR
журнал СЕНАТОР - Journal SENATOR

 
  

 
А вы у нас были?..
      О КОНКУРСЕ      ЖЮРИ      АВТОРЫ      ПРОИЗВЕДЕНИЯ      НОВОСТИ      ПИСЬМА      NOTA BENE

«СОЛДАТ»
(повесть)
 

Посвящается моим дедам – Скрипаль Максиму и Дацко Ивану,
с любовью и благодарностью!

Сергей СКРИПАЛЬ

...Казалось, только что Максим бежал в едином порыве атаки вперёд, на позиции окопавшихся ещё с осени немцев.
 

ЧАСТЬ 1

Хрипел прокуренными лёгкими, широко разинутым ртом вдыхал жгучий пороховой дым и резкий морозный воздух с колючими редкими снежинками. Бросаясь в окопы, грозно ревел: «Ура!», вонзал длинный четырехгранный штык старенькой винтовки в податливые тела врагов и, передёргивая затвор, стрелял, почти не целясь, в упор в выраставшие перед ним фигуры в серо–зелёных шинелях. Не испытывал при этом ни страха, ни жалости к погибающим от его руки, ни радости от скорой победы. А победа была близка! Краем глаза Максим замечал, что по всей линии окопов немцы удирали к деревне. От окраины то и дело выносились мотоциклы и мчались к близкому лесу. Туда же тянулись редким ручейком фигурки окопников. Однако и оттуда уже доносились разрывы гранат второго батальона, скорее, не слышались в грохоте боя, а угадывались по взмётываемым кускам снега и земли.

Огромный конопатый фриц вынырнул из–за изгиба окопа, когда винтовка Максима оказалась пустой. Немец тяжело, затравленно дышал, стискивая левой рукой за ствол, как дубинку, автомат без магазина, кинулся по узкой горловине окопа на Максима, намереваясь с размаху садануть русского по голове. Снарядить оружие ни у русского, ни у немца времени не было. Максим, хотя и мог выставить вперёд штыком пустое оружие, отбросил винтовку, и, поднырнув под руку немца, обхватил его, крепко сжав кольцо рук, резко выпрямился, нанося головой удар в переносицу врага. Немец, покачнувшись, обливаясь кровью из носа и губ, устоял и так же крепко перехватил Максима руками.

Лицо немца в потёках крови оказалось гораздо выше головы Максима, и повторить удар не получилось. Немец и русский топтались по дну окопа, напрягая все силы, чтобы свалить противника. У Максима от напряжения ныли икры ног, болью сводило спину, раненую ещё в финскую. Сапоги путались в длинных грязных лентах бинтов, оскальзывались на каких–то жестянках, противогазных коробках, на прочем хламе, скопившемся за долгое сидение в окопах. Под ногами противников чавкала подтаявшая грязь, смешанная со снегом. Максим опасался, что вот–вот потеряет равновесие и упадёт. Попытался развернуть фрица так, чтобы опереться спиной на стенку окопа. Попробовал ногами оттолкнуть немца от себя и выдернуть из–за голенища сапога трофейный кортик. Но фриц разгадал нехитрый приём и усилил обхват, стараясь повалить русского на землю. Максим надеялся, что кто–нибудь из своих заскочит сюда и поможет, но все уже ушли вперёд, оставив на потом заботу о раненых и убитых.

Гул боя затихал. Изредка слышались редкие разрывы гранат и выстрелы, то свои, пачками – винтовочные, то сухо лающие, автоматные – немецкие.

Немец, не выпуская тела Максима, внезапно присел, скользя кольцом рук вниз, рванул русского вверх, собираясь забросить его на срез окопа. Максим от неожиданности расслабил захват, но тут же ударил фрица кулаками по ушам. Левый кулак врезался в край каски, содравшей лоскут кожи, правый же попал в цель. Немец, взревев, рухнул на колени. Максим сунул руку в сапог, ухватил рукоятку кортика, лихорадочно нажимая на кнопку, чтобы отбросить ножны, но не успел. Немец выбросил вперёд руку с невесть откуда взявшимся пистолетом и выстрелил. Пуля ударила в левое плечо, отшвырнув Максима наземь. Немец пытался передёрнуть затвор умолкнувшего пистолета скользкими от крови пальцами. Максим кошкой крутнулся через раненое плечо, заматерился от нестерпимой боли и, оказавшись рядом с немцем, не разбирая куда, вонзил во врага кортик. Немец захрипел горлом, забулькал тёмной, ударившей фонтаном кровью, обмякнув, ткнулся головой в сапоги русского.

Максим попытался подняться на ноги. Не вышло. Боль вышибла сознание. Упал на убитого. Пришёл в себя от холода, быстро остудившего разгорячённое боем тело. Максим затревожился, что пролежал долго и теперь остался один в окопах. Но солнце, размытое в морозном небе, всё ещё стояло почти в зените. Максим осторожно пошевелился, неловко сел, опираясь о спину убитого немца. Боль всколыхнулась в раненом плече. Шинель, черная от сажи и окопной грязи, набухла кровью, топорщилась замёрзшим коробом. Максим посидел ещё немного, отдышался от приступов пульсирующего жжения раны, встал на колени и, кряхтя, с трудом, перевернул немца лицом к себе. Схватился здоровой рукой за рукоятку кортика, с силой потянул. Лезвие выскочило из раны неожиданно легко. Максим, охнув, неловко опрокинулся на бок. Засопел, завозился, заползал на коленях в поисках ножен. Нашел не скоро. Ножны упали в мягкую жижу, и мороз их уже успел зацементировать грязным комом. Максим кортиком выковырял ножны, сбил ледяную грязь, обтёр начерно лезвие о шинель немца, сунул кортик в сапог. «Потом. На досуге очищу. А то ржа поест», - мелькнула мысль.

Выкарабкался из окопа, опираясь о подобранную трёхлинейку, оглянулся на немца. Рана в горле фрица не кровоточила, зияла застывшей блестящей кровью, напоминая рубец, что остаётся от хлёсткого удара кнутом. Каска скатилась с рыжей головы фрица, и волосы, ещё недавно потные от борьбы, намертво примёрзли к голове. Максим вздохнул и потихонечку побрёл к деревне. Навстречу двигались санитарные сани, запряжённые полумёртвым, худющим коньком.

Хрустя полозьями, сани потянулись мимо Максима. Только сейчас он вспомнил о шапке и каске, забытых в окопе. Поморщившись от пощипывания мороза, догнал в два шага сани, плюхнулся на трухлявое сено рядом с возницей – санитаром Чеботарёвым.

Максим сблизился с Чеботарёвым, бывшим ветеринаром, может быть потому, что горе у них, было похожее.

Перед войной Максим схоронил свою двенадцатилетнюю дочь Евдокию. Болезнь скрутила девочку высокой температурой, распухло горло, дышать стало нечем ребёнку. В селе больницы нет. До Вейделевки, до райцентра председатель бричку не дал. Да оно и понятно. Уборка хлебов шла! Каждый человек и каждая лошадь на учёте. Поди проспи хоть день, в миг станешь врагом народа. А вдруг – буря?! А вдруг - гроза?! А тут и лошадь, и бричка нужна, и мамка или папка уедет. Ещё неизвестно, сколько там, в больнице, пробудут. Вдруг не на один день!

Пока спорили с председателем, Евдокия померла. Посинела, опухла лицом. Максим еле прикрыл выпученные от удушья глаза дочери, когда вернулись с женой Мариной с поля. Похоронили дочку ночью. Сколотил гроб сам Максим из почерневших досок, что заготовил давно для ремонта курятника. Да так и не сладил. То на финской был, потом и кур–то не стало. А вот, вишь ты, для чего сгодились доски потемневшие. Могилу вырыли тут же, во дворе, под старой яблоней. Закопали дочку. Как упала Марина грудью на холмик, так и пролежала всю ночь на нём. Максим сидел рядом, опершись спиной о ствол яблони, застыв от горя и безысходности. Благо, сестра Василиса хоть за мальчишками приглядывала, да утром забрала их к себе, пока родители с косовицы не вернутся.

Чеботарёв же потерял своего десятилетнего сына в первые дни войны. Задавил парнишку танкист, даже не увидевший, что сотворил!

Мальчишки крутились возле танков. Как же, такого сроду у них в деревне не видывали. А тут сразу танковый полк на краткосрочный постой прибыл. Двигался полк по украинским степям навстречу наступающим фрицам. Утром сигнал, танки газу наподдали и в клубах вековой пыли затрещали по дороге из деревни. Сынишка Чеботарёва, стоя сзади одного из них, рассматривал мощные гусеницы, да на беду под ними увидел блеснувшие гильзы. Понадеялся на себя пацанёнок, сунул быстренько ручонку за добычей, вдруг пацаны постарше заметят да перехватят, а танк возьми, да дёрнись, сначала немного назад, а потом пошёл вперёд. Только этого немного назад хватило, чтобы затянуть, подмять под себя мальчишку, раздавить ему руку и голову.

Нашёл ребёнка Чеботарёв, когда пыль улеглась. Лежал сынишка в густой кроваво–чёрной гуще.

Через месяц Чеботарёв, простившись с могилой сына, да вмиг иссохнувшей и поседевшей женой Натальей, ушёл на фронт.

– Шо, Максым, зачепило? – повернул участливое небритое рябое лицо Чеботарёв.

– Да – а – а, – неопределённо протянул Максим и замолчал, неуклюже пытаясь, одной рукой свернуть цигарку.

Рука, раненое плечо уже налилось густой тяжёлой болью, ободранные костяшки кулака саднили. Благо, надорванный лоскут кожи прилёг на рану и не цеплялся ни за что. Горячка боя отступила, и Максим почувствовал раны на лице. Не заметил во время драки с фрицем, только удивлённо пожал плечами:

– Когда ж это он успел мне по роже дать!?

Чеботарёв протянул недокуренную самокрутку:

– На, потягни, може полегшае!

– Что в деревне? – хмуро спросил Максим, жадно затягиваясь едучим, горячим дымом.

– Та, ничого. Нимчуры к лису побиглы – а там их вторый батальон встринул. Тай дали им пороху… Мы ж думалы, шо их дуже богато там, - вздохнул Чеботарёв. – А их зовсим трохи, ну, може з батальон було, тай и тиих положилы.

Сани дотянулись почти до того места, откуда Максим недавно выкарабкался, и лезть назад ему совсем не хотелось, тело сильно ломило.

– Слышь, Иван, ну, глянь-ка, вот под тем фрицем, – ткнул винтовкой. – Нет ли моей шапки и каски. Обронил где-то.

Чеботарёв спрыгнул в окоп, наклонился к трупу:

– Це ты його, Максым, чи як? – увидев проткнутое горло, обернулся Чеботарёв.

– Я, я! – вдруг оживился Максим, – у него там, в руке «вальтер» должен быть, дай тоже.

Иван, покряхтывя, нагнулся к трупу. В руках фрица ничего не было. С трудом перевернул немца. Уже прихваченное морозом, коченеющее тело нехотя перевернулось, глухо тюкнув сапогами о мёрзлую землю.

– Ось, шапка, твоя, Максым! – поднял Иван потную окровавленную ушанку. – А каски – нэма. Та другу визьмешь у старшины, чи я тоби подбэру дэсь.

Иван, выбивая каблуком сапога из мерзлоты пистолет, тихо чертыхался, сплёвывая с губ приставшую махорку. Выбил, осмотрел со всех сторон и вскарабкался к саням:

– Сховай, Максым, пистоль, чи выбросы його к бисам! На шо вин тоби. Чуешь? Комиссар прознае – шо тоби зробить!?

Максим взял пистолет и слез с саней.

– Ну, ладно, Иван, пошёл я в деревню!

– Та пидожды трохи. Раненых собэрэм, я тоби отвезу!

Максим отказался. Неловко напялил шапку на голову здоровой рукой и побрёл к деревне, по дороге затолкав пистолет под шинель, за пояс штанов.

В избе, где временно разместили раненых, Максим присел на лавку. Он попытался доложить комбату майору Проценко о потерях во взводе, о схватке с немцем. Но слушал Проценко вполуха, только записал данные и махнул рукой:

– Сиди, сержант! Пусть обработают рану. Потом вызову!

 

ЧАСТЬ 2

Санитарной помощи пришлось ждать часа три, пока освободился всё тот же Чеботарёв. Тяжелораненых свозили в избу на краю села, укладывали на пол, устеленный тряпьём, шинелями, кожухами.

Убитых оставили во дворе на санях, только коня выпрягли. Боится животина мертвецов, храпит, косит глазами. Что ж животных-то мучить! Это человек ко всему привыкает быстро.

Пока перевязывали тяжёлых, в ругани, в криках, в стонах, Максим стянул с себя шинель, стискивая зубы, чтобы не застонать от боли. Медленно выпростал ноги из сапогов и приткнулся поближе к белёному боку печи. Грелся. Курил плохо свёрнутую цигарку. Наконец Чеботарёв подошёл к Максиму:

– Ну, шо, давай, скидай гимнастёрку!

Максим расстегнул воротник, Иван помог стянуть одежду через голову. Максим скрипел зубами, шёпотом матерился, бледнел лицом в полутьме избы, но резать рукава не дал, несмотря на уговоры Ивана и посулы достать ему почти совсем новую гимнастёрку. Наконец управились.

Иван прощупал рану, обмыл тёплой водой:

– Так, Максым, пулю-то вытаскивать трэба! Ось она, на выходе из плеча торчит.

– Тяни, – равнодушно ответил Максим, понимая, что обезболить и помочь чем-то в его страданиях Чеботарёв не сможет.

– Эх, тоби б горилки, хоть стопки дви! – горестно вздыхал Чеботарёв, а сам уже готовил какие-то железяки, противно звякающие в котелке с кипящей водой.

– Ну, Максым Батьковыч, терпи! – полоснул скальпелем вдоль раны, схватил щипцы, сунул их в расширившееся отверстие, ловко ухватил смятую пулю, выдернул из плеча и отбросил на стол.

Максим ещё больше побледнел, дёрнулся всем телом, только когда пуля ударилась о доски стола. Пот заструился по спине, тошнота рванулась к горлу, но проглотил, удержал крик в себе.

Иван останавливал кровь, пришептывал, успокаивал Максима. Перебинтовал плечо и занялся лоскутом кожи на кулаке. Срезал и его, щедро смазав вокруг раны йодом. Протер ссадины на лице Максима и тоже прижёг йодом.

Мир раненого резко отличается от мира здорового человека. Теперь Максим прилег на лавку, и быстро погружался в темный, тягучий, знобкий, болезненный сон. Спал крепко, сказывалась многомесячная усталость.

Почитай с ноября их полк шел с боями, выравнивая невидимую линию фронта, что выдавливала немцев чуть-почуть на Запад.

Максим вскрикивал, постанывал во сне. Чеботарев принес котелок горячей каши, поставил под лавку, где спал Максим, положил сверху ломоть черного хлеба, укутал котелок своей шинелью и для верности прикрыл все это шапкой раненого друга.

Мимо пронесли троих умерших бойцов. Когда несли тело круглоголового, всегда чему-то удивлявшегося, ловкого в бою и веселого на отдыхе, татарина Каримова, рука мертвого соскользнула с груди, зацепив плечо Максима. Чеботарев зашипел, ругая санитаров:

– От, бисовы диты! Шо ж вы як по плацу маршируете! Потэхэсеньку ж надо!

Максим дернулся, скрипнул зубами, прохрипел-просипел что-то, прикрывая здоровой рукой плечо. Однако не очнулся, не смог вынырнуть из теплого болезненно- густого сна.

Чеботарев осторожно прикрыл плечо соскользнувшей с Максима шинелью, забелевшее в наступающих сумерках бинтами, и вернулся в большую комнату, где то и дело кто-то то звал санитаров: то просил воды, то просто так, чтобы только не оставаться один на один со своей болью и страхом смерти, витающей грозным, неотступным призраком в избе.

А к Максиму пришла жена. Она села на краешек лавки, той самой лавки, которую он сколотил сразу, как только построили молодожены свой дом, свою хату-мазанку. Марина осторожно взяла голову Максима, положила себе на колени и сидела в сумерках молча, грустно глядя куда-то в стену, поглаживая ладонями черные с густой проседью волосы мужа.

– Маринушка?! – удивленным, тихим голосом звал Максим. – Ты откуда? Как ты тут?

Хотел подняться, обнять жену, но не смог оторвать своего тела от лавки. Все звал и звал жену, потихонечку, шепотом, чтобы не разбудить мальчишек – Ваньку да Вовку.

 

ЧАСТЬ 3

Максим не удивился, что видит Марину живой и здоровой. А ведь знал из письма, полученного ещё в начале войны от Василисы, что жену убило молнией.

В августе сорок первого Марина, стоя на табуретке перед входом в хату, подбеливала мазанку. Неожиданно налетевшая гроза, что часто и внезапно бывает в средней полосе России, громыхнула первым раскатом грома, и молния, рассекая чёрное, вмиг насыщенное водой небо, ударила в Марину.

Делали всё возможное в таких случаях, даже по пояс закапывали в землю пострадавшую, «чтобы молния отделилась», но ничего не помогло. Марины не стало!

Василиса писала, что взяла племянников к себе. Пусть у неё ждут отца с войны. Да и куда им деваться? Нет больше родственников-то.

Максим понимал, что сестре жены, ох, как тяжко! У самой пять ртов. Попробуй-ка в одиночку стольких обиходить! Мужа Василисы, Николая, убили лихие люди ещё в тридцать седьмом. Сторожевал на бахче Николай. Народу тогда голодного по России бродило много. Не дал Николай унести с колхозного поля арбузы. Как дашь?! Утром увидят бригадир или агроном и быстро в тюрьму укатают. Да вот беда, люд горячий Николаю попался. Ударили топором, набрали арбузов, в соседнем лесу съели и айда…

Вспомнил это всё Максим, разом напряг тело, вскочил с лавки, к жене потянулся, истосковавшись по её родному теплу. Ан, нет её! Тяжело опустился обратно на лавку, опёрся спиной о стену, почувствовал, как слеза пробежала по скуле.

– О, ты вже проснувся! – появился Чеботарёв. – Йишь кашу. Ось пид лавкой стоить, може не простыла ище, – сунулся вытаскивать котелок. – Там тоби комбат звав. Казав, чтобы к йому явывся, як тильки стимниет!

Максим съел кашу. Хлеб разломил пополам, одну половину сжевал, а вторую завернул в тряпицу и сунул в карман. Посидел в наступающей темноте. Покурил молча с Чеботарёвым. Натянул шинель и пошёл к избе, где расположился штаб батальона.

В сенях пришлось ждать. Часовой Мишка Потапов не сразу пустил в комнату, дождался, когда ушёл политрук.

Комбат сидел за столом, глядя на карту, лежащую перед ним, потрёпанную, оборванную по краям.

– А, сержант! – прищурившись от дыма, узнал майор. – Проходи. Садись, – спохватился. – Как плечо? Болит?

Максим неопределённо махнул головой.

– Значит так, сержант! Ставлю тебе задачу, – начал командир, приглашающе протянув пачку папирос. – Завтра утром, перед рассветом, вы с Чеботарёвым возьмёте пару саней, раненых пятнадцать душ и отвезёте их вот сюда, в город Громов! – ткнул в карту двухцветным остро очиненным карандашом, с одной стороны красным, с другой – синим. – Госпиталь там есть. Останешься с ранеными! Как только заживёт, – кивнул на плечо Максима, – вернёшься в полк! Догонишь где-нибудь…

Максим выслушал, обидчиво опустил глаза, встал, кинул руку «под козырёк» к измятой шапке:

– Есть! Разрешите идти?

Майор видел, что сержанту страшно не хотелось покидать свой батальон. Дрогнула обида в уставном «Есть!».

– Да погоди ты, сержант! Ну, некого мне послать больше. Некого! Наступление надо развивать, а у нас… Эхххххх…, – досадливо махнул ладонью. – Сорок человек положили да тяжело раненых пятнадцать. Хорошо, если к утру никто не помрёт. Операция им нужна!

 

ЧАСТЬ 4

Максим с майором были знакомы давно, с тридцать девятого, с финской. Проценко только-только после окончания училища назначили взводным в стрелковый полк. Максим служил рядовым красноармейцем. Ничего их не сближало ни на политзанятиях, ни на бесконечных тактических учениях, ни даже во время боёв. Видел лейтенант, что Максим толковый, исполнительный солдат – только и всего. В марте сорокового года ранение Максим получил по сути из-за Проценко.

Шли бои по прорыву линии Маннергейма. Полк пытался пробиться к Выборгу. Стояла сырая ветреная ночь. С вечера вроде бы начал опускаться туман, но его клочьями разодрал ветер и угнал куда–то дальше, тем самым лишив красноармейцев надежды на долгожданный отдых.

Взвод Проценко перед атакой залёг в каменных развалинах длинного строения. Ёжились в волглых шинелях солдаты, нервно курили, прижимаясь к грубо отёсанным камням, ожидая команды: «Вперёд!» За несколько минут до атаки скользнул откуда-то луч прожектора, осветившего ряды колючей проволоки и нагромождения деревянных и бетонных надолбов. В его свете увидел Максим среди глыб цементных странный блик. Понял, что снайпер. Мысли залихорадило. Вспомнил, что недавно был с вражеской стороны одиночный выстрел по закурившему и поднявшему голову над баррикадой красноармейцу. Может, неудобно ему сидеть было, затекло тело, может, просто выглянуть захотелось в эту настороженную, ощетинившуюся темноту и тишину. Кто теперь узнает! Но только и успел затянуться дымком махорки красноармеец. Выдохнуть не пришлось. Пуля ткнулась аккурат под козырёк каски, и солдат, даже не вскрикнув, повалился на спину.

– В атаку! Вперёд! – прервал мысли Максима приглушённый в сыряди голос Проценко, и он сам, первым, выскочил из прикрытия как раз в секторе обстрела финского снайпера.

Бойцы ринулись за командиром, ударяясь прикладами длинных винтовок о камни, путаясь в полах шинелей, матюкаясь и нестройно крича: «Ура!».

Максим скаканул вперёд, обогнал лейтенанта, на ходу развернулся к нему лицом, чуть не упал, оскользнувшись в густой грязи, и винтовкой плашмя толкнул командира в грудь, уловив в глазах Проценко мгновенно появившиеся ярость, злость и удивление. Повалил-таки лейтенанта в грязь. Успел! Пуля снайпера ударила в спину, бросила на Проценко.

Атака было не захлебнулась. Взводный ужом выскользнул из–под Максима и уже бежал вперёд, смахивая с лица грязь и подгоняя остановившихся в растерянности красноармейцев.

Через несколько дней после прорыва той чёртовой линии Проценко разыскал Максима в госпитале, уже прооперированного, но ещё не встающего с койки. Пуля прошла сквозь широчайшую мышцу, раздробив правую лопатку, и застряла под ключицей. Не знал Проценко, что и сказать Максиму, как благодарить его! Помолчали, украдкой покурили трофейных сигарет. Перед уходом лейтенант, стесняясь своей неловкости, сунул под подушку раненого газетный кулёк с леденцами и ушёл.

Тут же в госпитальном коридоре Проценко встретился с капитаном из НКВД, который долго расспрашивал о раненом красноармейце. Почему, да как так получилось, что не в самое мужественное место был ранен боец?

Похолодело всё внутри у Проценко от злости и обиды за солдата, от того, что струсил сначала, когда тихим голосом, упорно на чём–то настаивая, гнул свою линию капитан. Как же, крамолу нашёл, труса и предателя обнаружил!

Не дал в обиду Максима лейтенант Проценко. Доказал уже более высокому энкавэдэшному начальству, что никакой Максим не враг, а герой, своим телом прикрывший командира от вражеской пули.

Красноармейцы взвода лейтенанта подтвердили то же самое. Да ещё рядовой Митин приволок откуда–то с вражеских позиций немецкую снайперскую винтовку. Ту или не ту, попробуй, узнай! Тем более что покорёжена она была, и снайпера разнесло на куски почти прямым попаданием пушечного советского снаряда.

Ну, как бы там ни было, но Максима и Проценко оставили в покое.

Яростно бился на офицерском совещании и партсобрании полка Проценко, доказывая, что Максима просто необходимо представить к боевой награде. Полковник Урусов стоял на своём, что, мол, это - повседневный долг бойца, и за выполнение Устава РККА орденов–медалей в стране не хватит, и, пользуясь властью комполка, прекратил разговоры с лейтенантом и вернулся к более важному вопросу партийного собрания о неприличных высказываниях американского президента по поводу победоносной войны советского народа с белофиннами. После того, как гневно осудили Франклина Рузвельта и всех буржуев-капиталистов, о чём и было записано в протоколе собрания вместе со здравицами товарищу Сталину, все разошлись.

Урусов задержал Проценко:

– Ты, лейтенант, не горячись, не надо! Большей награды своему солдату, чем ты ему сделал, вытащив из НКВД, не придумать! Уж без медали или ордена он проживёт. Я тебя уверяю. А вот если опять туда, – ткнул почему-то в пол полковник, - когда наградной лист на него у меня на столе будет, а его подписываем я и комиссар, обязательно вспомнят, может, что не так было?! Как мыслишь, лейтенант? А!?

Прав был, конечно, Урусов. Прав!

После демобилизации уехал Максим домой. И не думал Проценко, что скоро придётся увидеться со своим спасителем.

Стрелковый полк энской дивизии заканчивал формироваться в Воронеже. Капитан Проценко, читая списки мобилизованных, набирал пополнение для своей роты. Наткнувшись на фамилию Максима, обрадовался и зачислил к себе. Учитывая боевой опыт Максима, назначил его командиром отделения. Уже потом, в ходе боёв по обороне Москвы, полк нёс большие потери, командного состава не хватало, и Максим в звании сержанта замещал командира взвода, младшего лейтенанта Кириченко, провоевавшего всего–ничего, погибшего под Волоколамском. Нареканий со стороны начальства ни Максим, ни его взвод не получали. Воевали, как и все – на износ, до изнеможения, до полусмерти, а то и до полной гибели.

– В общем, так, Максим! – заговорил Проценко. – Сдай взвод Мартынову. Получи документы на раненых и езжай. Пусть тебя хирург посмотрит. А то твой Чеботарёв – надежда слабая, хоть и уверяет, что с тобой всё хорошо будет. Если врачи подтвердят – возвращайся сразу назад. Да и лошадей с санями надо в село вернуть. Бедно тут у них. Голодно.

Максим, обрадовавшись возможности скорого возвращения в полк, согласно кивал, морщась от ноющей боли.

– Мы тоже утром выходим, – продолжал командир, неодобрительно глядя на жалкие попытки Максима скрыть боль. – Немцы группируются здесь, за рекой! – провёл ладонью по карте. – Днём мы должны выйти сюда. Артиллеристы сейчас подтягиваются, дадут огоньку. А потом уж мы!

Прищурившись сквозь папиросный дым, майор разглядывал давно изученные обозначения:

– Вы с Чеботарёвым пойдёте назад через позиции немцев, а там дорога влево сворачивает. До Громова по ней километров двадцать пять – тридцать. Фрицев там быть не должно. Успеете обернуться за сутки – догоните нас. Найдёте!

Максим поднялся.

– Да! – вспомнил комбат. – Возьмёшь у старшины паёк на всех, пару ППШ прихвати, ну, там патронов сколько да гранат. Всё! Давай, сержант, удачи!

 

ЧАСТЬ 5

Выехали до зари, часа в четыре утра. Максима знобило то ли из-за холода, то ли из-за раны, выворачивающей душу. Чеботарёв что-то ворчал, ругался с санитарами, пока те укладывали раненых на сани-розвальни, прикрывали их шинелями, подстилали сена.

За ночь умерли ещё четыре человека. Их унесли к окраине села, где глухо позвякивали ломы, скользя о мёрзлую землю. Сполохи костров, греющих землю будущей братской могилы, освещали фигуры солдат, роющих яму. Небо было ясное, с крупными сверкающими звёздами. Ни ветринки. Только мороз потрескивал.

Тронулись невесело сани с хрустом и скрипом по сухим кускам застывшего крошева изо льда, снега и грязи, что намесили вчера в бою ноги немцев и наших. Максим сидел на вторых санях. Править не надо было. Худой конь сам тянулся за впереди идущими санями Чеботарёва. Потянулись за линии отбитых вчера окопов, когда голос Чеботарёва перебил мрачно-смутные мысли Максима:

– Максым, жив, чи як?

– Живой, живой! – откликнулся Максим. – Поехали.

– Може тоби цыгарку звэрнуть, га?

– Ничего, Иван! Мне комбат папирос дал. Хочешь?

– Та ни, – отзвался Чеботарёв, – нэ трэба. Я к махорке привык. Смоли сам ти модни.

Помолчали.

– Слухай, Максым, ты пистоль-то сховав? – озабоченно спросил Чеботарёв, – я учора, колы вбытых собирав, у твого крестника патронов трохи набрав. Може з пивторы десятка.

– Спасибо, Иван! И опять тишина. Только полозья поскрипывают да иногда раненые стонут, а Колька Овчинников в забытьи воды просит и просит:

– Пи-и-и-ить, пи-и-и-ть, – доносится еле слышный шелест из растрескавшихся, в засохшей сукровице, с глубокими трещинами губ.

Но нельзя ему пить, никак нельзя! Иван сказал, что для раненого в живот, вода – мучительная смерть. И губы протереть тряпицей мокрой нельзя. Мороз такой, что не дай бог.

– Терпи, Колька! Терпи! – шепчет Максим, а сам погружается в полусон-полубред.

Мучается Максим раной. Как он сам считает – пустяковой, только воевать помешает. Если бы сильней ранение, был бы шанс на побывку домой после госпиталя поехать. Не трусит Максим, войны не боится! Но как хочется пацанов своих увидеть! Как они? Что с ними? Где Василиса питание добывает? Если бы сам приехал, может, что-нибудь из продуктов в госпитале бы сэкономил, да в деревню привёз. По Марине сильно тосковал Максим. Забывать стал её лицо. Никак не мог привыкнуть к мысли, что нет её больше. Мёртвой-то не видел. Даже где похоронили, не написала Василиса. Хотя, что и писать об этом. На старом кладбище, за оврагом. Где же ещё? На могилку бы сходить. Может, хоть на чуть выйдет игла цыганская из сердца. Да за могилой дочери некому присмотреть.

Проехали километра три, когда над недалёким уже лесом заалела чётким мазом полоска зари, едва освещая верхушки различаемых из сплошной массы деревьев.

Где-то далеко, за спиной Максима, тревожа коней, раздавался неясный гул. То ли самолёты шли высоко, то ли артиллерия начала свою работу.

– Да нет, рано! - выныривает из болезненной дрёмы Максим, прислушиваясь к гулу. – Наши ещё только вышли.

Максим заметил, что сани идут гораздо быстрее, переваливаясь по-утиному на ухабах заснеженной разбитой дороги. Очевидно, Иван, заслышав гул, поторопил своего коня вожжами. Сани двинулись резвее.

Чеботарёв оглянулся встревоженно:

– Шо цэ таке, Максым? Шось эта музыка мэни нэ глянэться… Га?

– Кто его знает, Иван! Давай-ка побыстрей в лес править, там уж разберёмся!

Рассвет серел, проявлял как на фотографическом снимке поле с редкими одинокими прутьями кустов, замёрзшее болотце с метёлками серой осоки и поломанными ветром камышинами, белую дорогу и темнеющий лес, в который уходила эта самая дорога.

Раненые зашевелились, закашляли, закряхтели, стали проситься до ветру. Максим поторапливал измученную лошадь, не отставая от саней Чеботарёва, только приговаривал раненым:

– Ребятки, потерпите чуток, самую малость! Сейчас в лес заедем, ребятки! Чуть-чуть осталось.

Торопиться в лес причины были. Гул всё нарастал, и уже можно было различить, из чего же он состоял. Это была артиллерийская подготовка. Но не наши орудия старались с раннего утра. Не с той стороны стреляли, откуда ждал огневой поддержки комбат Проценко. Максим чувствовал, что все идет не так, как было задумано. Очевидно, немцы перешли в контрнаступление. И что будет дальше, что ждет их в неизвестном Громове, как теперь вернуться в свой батальон, никто не мог подсказать старшему сержанту и ефрейтору Чеботареву.

Раненые молчали. Понимали, что надо терпеть и терпели, стиснув зубы, желтея в тусклом утреннем свете измученными лицами. Только совсем тяжелые, живущие в своем мире, невнятно вскрикивали, да Колька Овчинников уже совсем беззвучно просил воды.

Максим на всякий случай придвинул к ногам автомат, нащупал в вещмешке запасные диски и пяток гранат.

Сани уже въехали на опушку леса, пробегали мимо тоненькие кривые осинки да стройные березки с опущенными заснеженными ветками. Опушку проскочили быстро. Лес встретил обрушившимися снежными шапками, мягко ударившими в сани и разлетевшимися великим множеством снежинок.

Проехали еще немного по узкой непроторенной дороге. Максим остановился, увидев, что Чеботарёв натягивает вожжи, слез с саней и, проваливаясь по колено в рыхлые сугробы, выкарабкался на колею, пробитую Чеботаревым, пошел к нему.

– Шо робыть будем, Максым? – заговорил Иван, как только Максим подошел к нему. – Мабуть пидождэм, шо там будэ? – кивнул в сторону гула. – Тай потом и поидэм!

– А раненые? – не столько Ивану, сколько себе задал вопрос Максим. – Их же в госпиталь надо!

Решили подождать немного. Кое-как раненые оправились. Дело осложнялось глубоким снегом, через который и здоровый-то с трудом сможет перелезть. Чеботарев с Максимом вытоптали тропинку между санями. Чеботарев достал вещмешок с продуктами.

– Вот, Максым, трохи хлиба и сала е. Я порижу, а ты баклажку с молоком визьми. Ось там вона! – Чеботарев показал рукой. – Пид кожухом, дэ я правыв.

Максим вынул еще теплую фпягу с молоком. Достал свою помятую аллюминиевую кружку и пошел поить солдат, обездвиженных болью. Подходил по очереди к раненым. Здоровой рукой приподнимал голову, подсовывая под нее что-нибудь из вещей, потом устанавливал в сено кружку, зубами отвинчивал крышку с фляжки. Губы примерзали к стылому металлу, оставляя на нем лохмотья кожицы и темные пятна крови. Плескал молока почуть на дно кружки и, грея ладонью край, подносил ко рту солдата. Бойцы глотали, с благодарностью глядя на Максима за ту малость, что он смог им дать. Только Семена Кучерова не смог напоить Максим.

Ранен был Семен во вчерашнем бою в нижнюю челюсть. Голова замотана бинтами как кокон. Большую часть пути Семен был без сознания, когда хоть немного приходил в себя, тоненько, как-то по-бабьи стонал на одной страшной ноте.

А Колька Овчинников умер. Когда Максим добрался до своих саней, лицо Кольки уже обнесло инеем; серебрились на морозе щеки с молодой редкой щетиной, брови заиндевели, глаза смотрели на склонившиеся деревья, с заснеженными, скорбно согнувшимися ветвями, а губы с глубокими трещинами, казалось, так и просили шепотом:

– Пи-и-и-ить...

Максим попытался закрыть Кольке глаза, но тело уже замерзло, и он прикрыл голову солдата его же шинелью, подтянув ее с груди. Подошёл Чеботарев, раздававший "хлиб з салом" по маленькому кусочку, поправлявший повязки и успокаивающий раненых:

– Ничого, хлопци, ось зараз у Громов приидэм, хирурги вас порежуть, зошьють, мисяцок боки поотлежуитэ у гостпитали, тай домой на побачення отправлють. Так шо тэрпить!

Теперь Максим с Иваном жевали по кусочку сала, хлеба не осталось, и размышляли, что же делать дальше, как быть.

– Долго здесь нам нельзя засиживаться, – говорил Максим, – холодно. Раненых поморозим. Костер, опять же, к примеру, развести – дым пойдет. Черт его знает, что там происходит!

– Надо йихать, Максым. – задумчиво произнес Чеботарев, ловко скручивая цыгарки себе и Максиму, - як плечо?

– Болит, – отмахнулся правой рукой Максим, принимая уже подкуренную самокрутку. – Да, надо ехать! – уже решительно сказал он. – Людей потеряем. Вон, Овчинников помер. Хоронить в Громове будем.

Грохот разрывов то приближался, то затихал, Где-то в небе надсадно гудели немецкие самолеты.

– Вот, твою мать, разлетались! – с досадой думал Максим, усаживаясь в сани, оглядывая вновь притихших раненых. – Да, все не так пошло, как говорил комбат. Все не так!

– Готов, Максым? – крикнул Чеботарев, стегнув своего коня и, присвистнув, пустил сани вперед.

Полозья саней пристыли, и ощутимый рывок-толчок болью отозвался в ране Максима. Кое-кто из раненых вскрикнул, заматерившись на возницу. Ехали быстрым шагом, благо снег на дороге был неглубоким, и кони, хоть и не весело, но довольно бодро тянули свой груз.

Теперь уже Максим чутко прислушивался к окружающему. Не было возможности погрузиться в болезненный, но, в то же время, приносящий хоть видимость облегчения сон. По напряженной спине Чеботарева Максим видел, что и он прислушивается.

Сани шли между деревьями, изредка задевая низко наклонившиеся ветви или придорожные кусты, разлапистые под тяжелым грузом, нестерпимо сверкающие под солнцем, сбивая с них снежную легкую искристую пыль.

Если долго смотреть на снег, глаза начинали слезиться, появлялись темные пятна, заслонявшие весь мир, и начинала кружиться голова. Поэтому Максим старался смотреть на что-нибудь темное: то на круп коня, колыхавшийся впереди саней, то на свои рукавицы, то на сено, торчащее во все стороны. За вершинами деревьев иногда можно было видеть яркое и сине-зеленоватое небо, но оно тоже вышибало слезы, и Максим опять возвращался к рассматриванию темных предметов.

Судя по времени, город Громов был уже недалеко. Максим надеялся, что там все выяснится, и, возможно, если не сегодня, то уж завтра наверняка, они с Чеботаревым вернутся в свой батальон. Но эта уверенность таяла, потому что по мере удаления от места боя, который был вчера, гул взрывов не утихал, а, наоборот, все усиливался и усиливался. Теперь можно было иногда расслышать даже отдельные пулеметные очереди, пущенные с самолетов. Где-то в лесу упала бомба, разорвавшаяся со страшным грохотом, взметнувшая высоко в небо капли воды, пелену снега и ошметки деревьев.

Раненые поднимали головы, спрашивали Максима, что там происходит. Максим не мог ни видеть, ни предвидеть события, разворачивающиеся без его участия. Молча подгонял коня, стараясь не отставать от саней Чеботарева, все увеличивающих и увеличивающих ход. Теперь уже кони неслись, поднимая пелену снега.

Вскоре лес стал редеть, и иногда сани проносились по небольшим полянам, с одинокими деревцами и кустарниками. Откуда-то из-под саней вылетали птицы с громким испуганным хлопаньем крыльев.

Дорога вывела на опушку. Разом прекратился бег деревьев, теперь они уходили назад, оставаясь в достаточно безопасном лесу. Вокруг был только снег, да кое-где, потонувшие в глубоких сугробах, забытые в оккупации, небольшие стожки сена. Впереди Максим увидел избы. Это и был город Громов…»
 

ВОЙНУ НЕ МОЖЕМ МЫ НЕ ПОМНИТЬ…

– Ой, диты, терпите! Ой, терпите! Помрёт папаня, что робить будем? – так говорила моя бабушка в далёком сорок пятом году.

А несколько пар голодных детских глаз смотрели на стол, где сверкали яркой белизной пяток куриных яиц, и исходила морозным потом маленькая кринка снятого с холода молока.

Дедушка был совсем плох. Уж и не понятно, что спасло его, молитвы ли жены, помощь ли и слёзы детей, или те скудные свежие продукты, что умудрялись обменять на прошлогоднюю картошку да на нехитрое крестьянское добро, хранившееся в сундуке на чёрный день.

Дед мой Иван Фёдорович Дацко по материнской линии одна тысяча девятисотого года рождения, уроженец села Бугуслав, что в Днепропетровской области, был достаточно грамотным по тем меркам. В 1913 году закончил четыре класса сельской школы, потому и работал до начала Великой Отечественной войны завхозом в правлении сельсовета. Но до этого было ещё долгая дорога.

В 1920 его мобилизовали на службу в РККА, и ровно два года дедушка ходил под ружьём, воевал с врагами новой власти. К тому времени он женился, обзавёлся сыном и дочкой. Украина тогда кипела, бурлила, клокотала боевыми действиями. Кто только не появлялся в степных хуторах: и красные, и белые, и зелёные, и жёвтоблакитные, и махновцы. Дедушка попал в плен. Избили его белогвардейцы люто и заперли в сарае, чтобы на зорьке расстрелять. Дед Иван смог убежать: сарай хоть и на замке, да только крыша камышовой оказалась, через неё и ушёл. Опять попал в свой отряд, снова воевал и вновь пленение. Бежать не удавалось. Повезло в том, что одним из конвоиров оказался односельчанин. Как-никак не чужие, и душа человека, если она у него есть, всегда против того, чтобы земляка запросто так в расход пустить. Каким-то чудом соседу удалось уговорить белого офицера отпустить молодого парня, пожалеть. Офицер, видать, тоже не иродом оказался. Отпустить – отпустили, но так шомолами выпороли, что на всю жизнь шрамы остались. Еле ушёл дед Иван, укрылся на хуторе. Тот же односельчанин шепнул бабушке Марии, где Иван может быть. Оставила она детей на попечение свекрови, впрягла в телегу корову и поехала искать мужа. Нашла. Засыпала сеном в повозке избитого, полуживого и привезла домой. Выходила, и ушёл дед дослуживать свой срок.

В двадцать третьем году страшный голод случился. Родители Ивана и Марьи крепкими хозяевами были, справными, работали рук не покладая от зари до первых звёзд. Раскулачили их, чтобы были как все, и пошла разорённая семья на «вольные земли» в Казахстан. По пути похоронили мать бабушки. Чуть-чуть не дошли до вольных казахских степей. На косогоре могилу отрыли, отсчитали столько-то шагов от ветлы, столько-то от дороги, чтобы запомнить. Только потом, сколько не приезжали туда, сколько не искали – так и не смогли найти. Да и то сказать, уйма народу, согнанного властью советской с родных, насиженных земель прошла этим страшным путём, может быть, и срубили дерево для костра, новых дорог-колей натележили! Степь не отдаёт потерянного.

Начали своё житьё-бытьё заново в селе Нефорощанка Западно-Казахстанской области с того, что построили из дёрна землянку. А семья росла. В сороковом году появилась на свет ещё одна дочь, и стало уже девять детей. Всех нужно обуть-одеть-накормить-выучить. Голодно, холодно, тяжко, но справились, сдюжили. Переехали на станцию Аксай (Уральская область). Старшие дети уже и сами работать начали, в институты поступили, приезжали из города, помогали вместе с младшими землянку новую построить на три комнаты, хлев пристроить, коровник, колодец вырыть, огородик небольшой обиходить.

Кстати говоря, построили домишко на славу, прожила бабушка в этой землянке до семьдесят первого года, потом переехала поближе к детям своим в Невинномысск. Никак не хотела покидать насиженного места, где всё своими и детскими руками сделано.

В сентябре сорок первого года призвали деда Ивана на фронт. В этом же грозовом году, зимой, погиб двенадцатилетний сын Саша. Играли мальчишки на улице в войну, соседский парнишка вынес ружьё. Ну, как не похвастаться, что в доме оружие есть! Вот во время игры прицелился в Сашу и выстрелил. Наповал!

Первого ноября принял дед присягу и отправился в 1310 стрелковый полк 144 стрелковой дивизии. Досталось ему воевать на Западном фронте на Мотаевском направлении по обороне подступов к Москве. В марте сорок второго года получил тяжёлое ранение в грудную клетку. Пуля вошла в правую часть груди, разорвала лёгкое, повредила нервное сплетение и, вырвав большой клок мышц спины, прошла насквозь.

Попал дед Иван в Казанский госпиталь, пролежал в нём восемь месяцев, и уволили его из армии по ранению. Какой из него воин теперь? Лёгкое одно, правая рука еле двигается! Только добрался домой, только нашёл работу, как вызвали в военкомат, провели переосвидетельствование, сделали запись в военном билете «Годен к нестроевой» и отправили вновь на фронт. Вернулся домой дед Иван только в июле сорок пятого.

Война кончилась, дед честно отвоевал. Теперь бабушка Мария билась со смертельным врагом – голодом! Накормить детей, накормить и поддержать быстро тающие силы мужа-фронтовика. Вот и уговаривала детей потерпеть, отдать отцу те продукты, что покалорийнее да посытнее. Детвора, слюни глотая, с пустым до рези желудком, спать укладывалась, мужественно отказываясь от вкусного. Папане важнее, папаня – фронтовик! Так все вместе и выходили дедушку.

Я не очень хорошо помню деда. Так, отрывистые воспоминания, но всегда самые тёплые и хорошие. Любил он детвору. Раньше, бывало, летом приезжали к бабушке с дедушкой внуки. Много нас было. Ну, от девяти оставшихся в живых детей внуков предостаточно на свет появилось. Размещались всё в той же землянке. Спали на огромной кошме. Постелит бабушка простыни льняные, подушек набросает, одеяла накинет, и мы вповалку падаем на такую чудесную постель; хихиканья и возни хватало не надолго, засыпали почти мгновенно, за день наносившись, наскакавшись по пыльным улицам и оврагам городка. С каждым из нас возился дедушка, на руках носил, на коленях подбрасывал, очень любил, когда мы вместе с ним тюрю садились кушать. Накрошит дедушка в миску с молоком хлеба, бабушкой испечённого, да с таким аппетитом хлебает, что мы усаживались рядом, брали деревянные ложки, и ничего вкуснее для нас тогда не существовало!

Умер дедушка в шестьдесят шестом году. Заболел воспалением лёгких и слёг в одночасье. Бабушка пережила его на двадцать девять лет.

Роясь в семейных архивах, сверяясь с картой военных действий, удалось определить, что второй мой дед, по линии папы, воевал неподалёку от деда Ивана, только на Калининском фронте, севернее, но всё там же, на линии обороны Москвы.

Что можно рассказать о другом дедушке? Да вот ничего и нельзя, поскольку даже папа не много помнил. Когда дед погиб, папе и было-то всего пять лет. Из справки, полученной из Центрального архива министерства обороны, выяснилось, что командир взвода 908 стрелкового полка 246 стрелковой дивизии старший сержант Скрипаль Максим Иванович, 1903 года рождения, уроженец Воронежской области, Вейделевского района, Николаевского сельсовета, погиб 14.12.41 года. Похоронен в деревне Красново, Калининского района, Калининской области. Принимал участие в войне с Финляндией.

Всего-то несколько строк и всё. Нет больше ничего! Стал дед Максим одним из полутора миллионов, кто сгинул в Ржевской битве, самой кровавой и, пожалуй, самой бездарной операции советского командования. Длилась эта бойня пятнадцать месяцев!

Круглыми сиротами остались мой будущий папа и его старший брат Иван – весной 1942 года их мать, на глазах у сыновей, убило молнией, когда она белила к Первомаю хату. Хоть и пытались родственники уберечь и спасти мальчишек от голода, войны и беспризорщины, но не смогли, нужда заставила отдать их в детдом. Там до конца войны и пробыл мой отец.

В день шестидесятилетия Великой Победы поставлю на стол стакан с водкой, накрою его куском ржаного хлеба да помяну дедов своих воевавших, бабушек, терпевших военное лихолетье, отца, рано умершего, помыкавшегося с раннего детства из-за войны проклятой. А второй рюмкой здравицу произнесу маме и всем родственникам, голодавшим и ждущим лучших времён.

Только вот вопрос терзает: «Дождутся ли?!»


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.