Виталий ФЕСЕНКО. МОЖЕТ, СВИДИМСЯ ЕЩЁ? – произведение участника МТК «ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ!» ПУСТЬ ЗНАЮТ И ПОМНЯТ ПОТОМКИ! Победа 1945 года – журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

«МОЖЕТ, СВИДИМСЯ ЕЩЁ?..»
(повесть)


 

Моему отцу Фесенко Ф.С. и всем героическим защитникам Севастополя.

Виталий ФЕСЕНКО

Эта повесть о самой трагической странице в истории Севастополя – гибели и пленении в июле 1942 года на Херсонесском плацдарме брошенных на произвол судьбы 100 тысячах героических защитников города. Об этих событиях еще недавно не было принято говорить и, тем более, писать, даже в Севастополе. В основу данной повести легли документальные факты.

В нашей литературе о Великой Отечественной войне было принято показывать героизм, подвиги, мужество советских воинов-победителей. Значительно меньше рассказывалось о трагических событиях и потерях, ценой которых была добыта Победа. Именно об этом – моя повесть. Мы должны знать всю правду о минувшей войне, о том, как она отразилась на судьбах людей. Память об этом должна сохраниться в поколениях.

«И к тридцать пятой батарее не пробиться,

парад последний на обрыве состоится…

Прости нам бегство, город наш родной…» (из песни).

 

«Они стояли у края обрыва и вглядывались в непроглядную темноту горизонта, ещё недавно мучительно тлевшего и угрожавшего багровым лезвием заката. Луна ещё не взошла, и тёмная южная ночь коварно обрушилась на изменчивое, как хамелеон, море, утопив в его волнах тревожные блики заходящего солнца. Внизу, под обрывом, грохотал прибой и взбитая волнами пена мерцала в ночи белёсым призрачным сияньем. Она, как белилами, прорисовывала кромку берега и помечала прибрежные скалы, которые выныривали из мрачной пучины, словно чёрные доисторические чудовища. Это зыбкое пенное ожерелье лишь подчёркивало черноту разбуженной стихии.

Кончался первый день знойного июля. 42 год вгрызался в свою вторую половину. Тревожная ночь была по-южному темна. Духота ощущалась даже здесь, наверху: раскалившиеся за день скалы обдавали жаром, напоминая о беспощадном дневном пекле. Лишь западный ветер и разыгравшийся прибой слегка освежали собравшихся на обрыве. Они стояли и упорно, до боли в глазах, всматривались туда, где ещё недавно был горизонт. Звёздное небо, накренившись Млечным путём с севера на юг, лишь намекало на его существование. Но именно там, в этой непроглядной тьме, отчаявшиеся люди надеялись увидеть долгожданные спасительные огни кораблей. Для этого они и пришли сюда. И от этого упорного напряжённого созерцания их не могли отвлечь ни разрывы снарядов, грохотавшие совсем рядом, на аэродроме, ни луч мощного прожектора, временами освещавший их измождённые лица, ни далёкая глухая канонада над догоравшим Севастополем. Главное было – море, оно действительно было чёрное.

А море бесновалось и рокотало, штурмуя южные скалистые обрывы Гераклейского полуострова, представлявшего собой небольшой треугольный кусок суши на юго-западном побережье Крыма. Основание треугольника лежало на линии Балаклава – Сапун-гора – Инкерман. Вершиной был мыс Херсонес (уже на Херсонесском полуострове), который, устремляясь на запад, вспарывал своим острым клином синее безбрежное пространство, с трёх сторон зажавшее этот клочок земли. Именно здесь, по преданиям, и находился первый город Херсонес, основанный задолго до ныне известного. А через века на Гераклейском полуострове поднялся другой белокаменный город, стремительно освоивший и оседлавший многочисленные лазурные бухты, что прихотливо изрезали всё западное побережье. Да, это он прославил себя боевыми подвигами ещё сто лет назад. Но это было в прошлом. Теперь он вновь доказывал, что имя – достойный поклонения – было дано ему не случайно, и всему миру являл беспримерное мужество, стойкость и героизм. 250 дней сильный и жестокий враг осаждал превосходящими силами Севастополь, и теперь, когда город был превращён в груды дымящихся руин, когда были исчерпаны все возможности отстоять черноморскую твердыню, приходилось его оставлять. Последним рубежом обороны оставался Херсонесский полуостров с расположенными на нём аэродромом и чуть дальше – 35 береговой батареей (35 ББ). Именно здесь решались судьбы десятков тысяч защитников Севастополя.

Земля непрерывно содрогалась и стонала от взрывов тысяч снарядов и бомб, в который раз перепахивающих давно уже искалеченную, выжженную, бесплодную степь. Казалось, после такой пахоты не должно остаться ни одной живой души. Однако люди здесь были, их было тысячи, и, более того, они самоотверженно сражались, хотя понимали, что отступать уже некуда: позади обрыв, за которым кончается земная твердь и начинается необозримое морское пространство. Здесь, на этом крохотном плацдарме, величиной с десяток квадратных километров, решалась судьба, нет, не Севастополя (он уже был обречён) – судьба всех его героических защитников: рядовых бойцов и моряков-краснофлотцев, комиссаров, командиров и жителей осаждённого города. Для всех Херсонесский плацдарм был последней надеждой на спасение и стал самым суровым испытанием, безжалостно вскрывшим внутреннюю суть каждого. И только в этом здесь были равны и простой боец, и адмирал.

Херсонесский полуостров был известен своим маяком, который, как и положено, стоял на оконечности одноимённого мыса, у самого уреза воды. Это была самая низкая точка Гераклейского полуострова. Чуть выше Казачьей бухты пересечённый рельеф Гераклеи плавно сползал к морю, превращаясь в абсолютно плоский степной щит Херсонесского полуострова, который был зажат между открытым морем с юга и Казачьей бухтой с севера. Высота берега у маяка не превышала трёх метров над уровнем моря, но к юго-востоку, по мере приближения к мысу Феолент, высота обрыва возрастала, а у Георгиевского монастыря уже доходила до ста метров.

У основания полуострова, почти против устья Казачьей бухты, в пятидесяти метрах от обрыва, возвышались башни грозной 35 ББ, вросшей в сорокаметровую толщу скалистого берега. С её высоты открывалась прекрасная панорама и можно было увидеть сразу всё: и бескрайнее море, и скалистый берег, и далёкий мыс Феолент, и рейдовый причал под обрывом у Голубой бухты, и весь усечённый треугольник Херсонесского полуострова с аэродромом, распластавшимся вдоль него, с монументальной свечой маяка на самом острие мыса…

Вот это видимое сверху пространство и представляло собой естественную арену, на которой разыгрывался финал севастопольской трагедии. Но зрителей не было, здесь находились только действующие лица. И даже все те, кто, подобно странным встревоженным птицам, облепили крутой обрыв и берег, исступленно вглядываясь в темноту ночи, даже они были не зрителями, а главными героями этой трагедии.

По странному стечению обстоятельств, по воле капризной судьбы один из героев, который, по суровым законам войны, обязан был стоять здесь, среди них, отсутствовал. Он так и не узнал, чьё слово или чья рука одним росчерком пера круто изменила всю его дальнейшую жизнь. А началось всё накануне.

Всё произошло так неожиданно, что капитан Гурский потом с трудом смог восстановить последовательность событий. Вечером 30 июня он заступил оперативным дежурным по командному пункту (КП). Несколько дней назад 6 авиаполк (АП) ушёл на Кавказ, передав им оставшиеся самолёты, и теперь их 9 АП руководил всей авиацией, которая ещё взлетала с херсонесского аэродрома. Забот прибавилось вдвое. Надрывно дребезжали оглохшие полевые телефоны, приходилось кричать, ставя задачи эскадрилье или передавая в штаб боевые сводки дня. Но было хуже, когда они замолкали совсем – порой по несколько раз на день обрывалась связь, и тогда приходилось срочно отправлять донесения с вестовым. Одним словом, КП был не самым спокойным местом на аэродроме. А если к этому прибавить надрывный рёв пикирующих бомбардировщиков и постоянный свист снарядов и вой бомб, ковырявших полотно аэродрома, то можно было смело утверждать, что если это был не ад, то уж точно – его преддверие. Но Гурский давно к этому привык и не обращал внимания на взрывы, от которых стены его убежища, построенного из дикого камня, сотрясались и ходили ходуном. А это случалось довольно часто, когда бомбы и снаряды ложились рядом с КП. От этого все стены и потолок были покрыты глубокими трещинами, а в небольших окошках уже давно не осталось ни одного стекла. КП жил жизнью «проходного двора»: кто-то прибегал с докладом, кто-то чего-то требовал, кто-то убегал, и так весь день.

Этот душный летний вечер ничем не отличался от предыдущих. После очередного телефонного звонка Гурский подошёл к окошку, выходившему на море, надеясь уловить хоть намёк на свежую морскую прохладу, но её не было. Вечер дышал зноем нагретой за день каменистой земли. Взглянул на часы – 21 час. Огромное багровое солнце тяжело клонилось к горизонту, погружаясь в оранжевато-янтарную мглу заката. Море, чем дальше к горизонту, становилось всё темнее, и его рассекали, как длинные свежие порезы, тусклые блики раскалённого светила. Гурский отметил, что такой закат может предвещать только завтрашнюю жару.

Обычно в это время массированные налёты на аэродром прекращались; ночью 1-2 самолёта прилетали и периодически бросали по одной бомбе, просто чтобы досадить осаждённым. А вот «трезорка» (так прозвали немецкую дальнобойную батарею) работала почти без отдыха. Если ночью взглянуть на север, на занятую немцами Северную сторону, то в темноте будут видны яркие вспышки, сразу штук по 10-15 – это залп дальнобойной батареи. Через мгновение долетает звук далёких орудийных выстрелов, а секунд через 25 возникает противный нарастающий свист, предвещающий грохот мощных разрывов по всему аэродрому. Тонны вывернутой каменистой земли вперемежку с огнём и дымом фонтанами взмывают высоко в небо.

И всё-таки артобстрел не наносил такого урона, как бомбёжки. Днём юнкерсы пикировали стаей и прицельно бомбили всё, что ещё не было уничтожено: командные пункты, оставшиеся зенитные батареи, капониры с самолётами, маяк и, конечно, 35 ББ. Гурский и во сне узнал бы их противный надрывный гул, вот почему даже среди постоянного грохота канонады он сразу уловил знакомый звук приближающихся бомбардировщиков. Рассуждать, откуда появились эти неожиданные «лапти» (так здесь прозвали Ю-88), было некогда: они уже пикировали, и натужный рёв стервятников, выходящих из пике, слился с воем несущихся к земле бомб. Мощные разрывы один за другим потрясали землю и быстро приближались к КП. Страшный взрыв обрушился на хилое сооружение. – Вот и всё… – мелькнула последняя мысль… Удар, яркая вспышка – и сознание покинуло Гурского. Взрывной волной его отбросило к стене, по голове ударила деревянная балка, рухнувшая с потолка. Часть стены обрушилась, а вместо окон и дверей зияли рваные дыры. Внутри КП стало темно от дыма, гари и плотной пыли.

Очнулся Гурский от голосов, которые доносились откуда-то издалека, как сквозь толщу воды.

– Товарищ капитан, вы здесь?.. Вы живы?.. – он не сразу понял, что это его ищут, и с трудом вспоминал происшедшее. Всё тело ныло, болела голова, в ушах стоял непрерывный звон, а левое ухо ничего не слышало и было как деревянное. Попробовал пошевелить руками и ногами – вроде целые. Потрогал голову – нащупал огромную болезненную шишку… На лбу кровь… Вся голова засыпана песком или штукатуркой… От дыма, запаха пороха и висевшей в воздухе пыли невозможно было дышать и першило в горле. Он закашлялся.

– Товарищ капитан, вы где? – опять прозвучало издалека.

– Я здесь,– хотел крикнуть Гурский, но не услышал своего голоса. В кромешной тьме не было видно, кто подхватил его под руки и осторожно, через груды камней, заваливших всю комнату, вывел на свежий воздух.

Низкое заходящее солнце освещало багровевшую своим нутром, огромную дымящуюся воронку от пятисоткилограммовой бомбы, которая разорвалась совсем рядом с КП. Ещё бы метров на пять левее, и всё было бы кончено.

– Значит, опять повезло… – подумал Гурский. Вокруг толпились товарищи по эскадрилье, бойцы, командиры их полка. Его усадили под стенку КП. Все суетились:

– Товарищ капитан, вы ранены?.. Что у вас на голове – кровь?.. Вон, смотрите, и на груди кровь… – Гурский увидел под распахнутым воротом гимнастерки, на белой сорочке кровавое пятно. Он осторожно надавил пальцем на предполагаемую рану, но ничего не почувствовал.

– Да нет здесь ничего, это просто с головы капнуло, а вот шишку знатную набило. – Он потрогал шишку, поморщился – кожа была содрана, но кровь уже запеклась. Кто-то побежал к обрыву за морской водой.

– Ну, Гурский, ты в рубашке родился! – сказал кто-то.

– Да нет, – попытался пошутить Гурский, – это как раз сегодня чистую надел, из тех, что нам днём привезли.

Все засмеялись, потому что знали: днём действительно приезжала интендантская машина с обмундированием и бельём – бери, сколько хочешь. Все брали, и Гурский взял пару белья и два носовых платка. Сразу сменил сорочку, выбросив старую, пропитанную солью так, что уже стояла колом.

Прибежал боец с брезентовым ведёрком морской воды. Слили на голову, промыли рану, она была поверхностная, зато шишка торчала, как рог. Вспомнив про чистый платок, Гурский намочил его и приложил ко лбу. Он потихоньку приходил в себя, но глухота и звон в ушах не проходили.

Солнце уже скрылось за горизонтом, только узкая шафрановая полоса заката ещё разделяла тёмно-индиговое море и начавшее набирать синь небо.

Неожиданно на мотоцикле подъехал лейтенант Старков и передал приказ начальника штаба: «Капитану Гурскому срочно сдать дежурство и выехать на аэродром для отправки дугласом на Кавказ».

– Возьми пропуск на посадку, счастливчик. – Старков протянул ему бумажку с красной полосой и вписанной его фамилией. – Сейчас за вами придёт машина. – Это известие потрясло Гурского так же, как недавний взрыв бомбы. Он ещё не полностью пришёл в себя, поэтому плохо соображал и, ничего не понимая, только тупо смотрел на бумажку.

– Это мне?.. Почему я?.. – Он не мог поверить в реальность происходящего. Гурский знал, что в ночь на 1 июля на одном из дугласов должна была улететь первая очередь 9 АП, всего человек 17-19 – высший начсостав, завтра – вторая очередь, средний комсостав, и в третью очередь – все остальные. Попасть на дуглас в первую очередь он не рассчитывал, а, судя по обстановке, ни второй, ни третьей не будет – поздно. Он давно предвидел такой исход, смирился с тем, что придётся остаться здесь, и даже обдумывал варианты, как потом пробраться в горы к партизанам.

Несмотря на минутное замешательство, Гурский сдал дежурство. Правда, с большим трудом удалось найти в завалах из камней и битой штукатурки то, что можно было передать,– журнал учёта боевой работы. Гурский тут же при свете фонарика сделал последнюю запись о взрыве бомбы и передал журнал Старкову. Проверили полуразбитые телефоны, один из них, как ни странно, работал. Личных вещёй у Гурского почти не было, но он долго не мог найти свой планшет. Собрав в него мелочовку, он вышел на площадку перед КП, где уже собрались те, кто должен был ехать на аэродром.

Было уже темно, и только мощный прожектор с Северной стороны медленно ощупывал своим мертвенным лучом весь Херсонесский полуостров. Фашисты подсвечивали цели для дальнобойной батареи; особенно их интересовали прилетавшие с Кавказа дугласы, которые снабжали осаждённых боеприпасами и сухарями и забирали раненых. Гурский знал, что из 14-16 дугласов, прилетавших каждую ночь, 3-4 улетали пустыми, и ещё неделю назад предложил командованию эвакуировать весь свободный техсостав, которого было слишком много для обслуживания нескольких ещё не сгоревших самолётов. Но предложение не поддержали, мотивируя отказ тем, что приказа о начале эвакуации ещё не было.

– Боятся взять на себя ответственность,– думал Гурский. – А ведь и сейчас нет приказа, но кое-кто эвакуируется, а остальные…

На востоке тёмное небо подсвечивалось багровым заревом – горел Севастополь, подожжённый зажигательными бомбами. Снаряды методично перепахивали аэродром, вздымая фонтаны из огня и камня. Ненавистный прожектор часто высвечивал башню маяка, которая в его голубоватом луче казалась ещё белее. Он освещал и тысячи людей вокруг него, они заполонили почти весь мыс и продолжали прибывать. Большей частью это были раненые, которые могли сами передвигаться. Последние несколько ночей они шли непрерывным потоком из города и от Камышовой бухты, где был госпиталь, в надежде, что их здесь погрузят на обещанные корабли. Иногда среди этой многотысячной толпы разрывался шальной снаряд и во все стороны разлетались части того, что ещё мгновенье назад было живой человеческой плотью. Всего один взрыв – и десятки убитых, искалеченных, контуженых, а взрывы гремели вновь и вновь и уносили сотни жизней. Обезумевшие люди метались по мысу, пытаясь укрыться, пробирались в расщелины и гроты под обрыв, шли дальше к 35 батарее. Но их место занимали вновь прибывшие.

Возле КП собрались все отъезжающие и те, кто пришёл проводить их и попрощаться. Это были отличные ребята, вместе с которыми Гурский воевал уже целый год. Настроение у остающихся скверное, но пытаются это скрыть, даже шутят. А каким оно могло быть, если все знали, что остаются здесь навсегда. Мрачен был и Старков, волей случая занявший место Гурского в скорбном списке остающихся. И хотя Старков не должен был сегодня улетать, Гурский чувствовал себя в чём-то виноватым перед ним, да и перед другими тоже. Но в чём? Он находился в таком же положении, как и они, и в любой момент по приказу его могли оставить, а другого взять. Ему было искренне жаль своих боевых товарищей, но ничего уже изменить он не мог.

В темноте толпа провожающих разрасталась; говорили обычные в таких случаях слова, кто-то по-прежнему пытался шутить. Многие были «выпивши», а кое-кто и просто пьян. Подошёл механик Ковалёв – отличный спец, белозубый красавец москвич, любимец всех официанток лётной столовой, поскольку имел прекрасный голос, пел под гитару и вообще слыл местным дон жуаном. Было видно, что он сильно пьян. Пошатываясь, он направился к Гурскому. Свет прожектора высветил его красивое лицо, на котором блуждала пьяная улыбка.

– Ну что, Федя, летишь?.. – (не «товарищ капитан», а «Федя»! А ведь он не был приятелем Гурского, да и был помоложе). Ковалёв, качаясь, приблизился вплотную к Гурскому, обдав тяжёлым перегаром. Его голубые глаза, невидимые в темноте, загорались белым огнём, когда их подсвечивал прожектор. Они, как два острых буравчика, сверлили зрачки Гурского. Но он не отвёл взгляд и просто ответил:

– Да, Костя, лечу. Приказ…

– Ну, раз приказ, – юродствовал Ковалёв, продолжая неотрывно смотреть в глаза Гурского, – тогда счастливого полёта, как говорится… Ну, бывай!.. – он выкинул вперёд крепкую ладонь. И, когда Гурский протянул свою, что есть силы сжал её. Не отрывая взгляда и тряся его руку, он продолжил: – А мы уж тут как-нибудь… Пауза затянулась. Подъехала полуторка, все отъезжавшие заскочили в кузов, и только Гурский никак не мог завершить это мучительное прощание. Ковалёв всё продолжал трясти его руку, и тут, как спасение, раздались крики из машины:

– Товарищ капитан! Гурский! Давай скорей, тебя ждём! – Ковалёв растерянно посмотрел и вдруг абсолютно трезвым тихим голосом сказал:

– Может, свидимся ещё?.. – И такая тоска застыла в его глазах, что Гурский торопливо заверил:

– Свидимся, Костя, обязательно свидимся, – и, решительно высвободив руку, побежал к машине. Как только он оказался в кузове, полуторка, взревев, тронулась, отправляясь в своё короткое, но опасное путешествие. Провожавшие прощально помахивали руками и фуражками, а им в ответ махали с машины.

Вдруг из толпы провожавших вышел Ковалёв и, пробежав несколько метров за машиной, закричал: «Я – удачливый, Федя! Запомни! Я – удачливый!» Последние слова Ковалёва потонули в грохоте очередного разрыва.

Путь от КП до старта, куда должны были подруливать прилетающие дугласы и где должна была происходить посадка, был недолог, но опасен из-за непрерывного обстрела. Снаряды со свистом проносились над головой и разрывались то впереди по курсу, то сзади, поднимая огненные столбы из огня, металла и камня.

Полуторка, переваливаясь с борта на борт, объезжая бесчисленные воронки, продвигалась почти в темноте. Шофёр старался не задерживаться в луче прожектора, который иногда пересекал их путь. В кузове было человек десять, они сгрудились у кабины и при каждом близком разрыве бросались на днище и прикрывали головы руками. Порой осколки визжали в метре над ними и даже шлёпались в кузов. Все до боли в пальцах сжимали борта машины и молились только об одном, чтобы шальной снаряд не оборвал это медленное, но неуклонное движение к месту посадки.

Гурскому не верилось, что он всё-таки покинет эту стонущую от взрывов землю, которая за сорок дней тяжёлых испытаний стала и близкой, и дорогой. Перед глазами стали мелькать отдельные картины и целые эпизоды из пережитого здесь. Они возникали вне хронологической последовательности, по непостижимым законам памяти. Он видел всё как бы со стороны… Но первым всё-таки вспомнился лидер «Ташкент» в открытом море – они идут на защиту Севастополя… Высадка в Сухарной балке… Вид разрушенного города… Его страшные руины… Потом вдруг Гурский увидел себя бегущим по взлётной полосе во время бомбёжки. Он понимает, что не успеет добежать до спасительной «щели»: бомбы рвутся всё ближе и ближе. Смерть догоняла, и следующая бомба (он уже слышал её вой) точно должна была его накрыть. Со всего размаха он упал, уткнувшись носом в горячую каменистую землю, поросшую чахлой травой; его фуражка покатилась вперёд. Прикрыв голову руками, он вжался в равнодушную твердь… Тяжёлый взрыв потряс само нутро земли и ударил по барабанным перепонкам. Взрывная волна горячим прессом придавила его, пронзительно взвизгнули тысячи осколков; его фуражка взлетела над перепаханным полем. Вслед за этим сверху обрушился град из вывороченной земли и камней. Один из осколков воткнулся в землю всего лишь в пяди от его виска. Он торчал из земли и был чуть больше мизинца, от него поднимался сизый дымок и веяло жаром. Пахло порохом, раскалённым металлом и ещё чем-то… наверное, это и был тошнотворный запах смерти… Но вдруг его разбитый нос учуял другой, до боли знакомый аромат, который в одно мгновение отбросил его в далёкое детство, на берег Днепра. Он приподнял голову и всмотрелся в выгоревшую траву – ну, конечно, это был чабрец! Несколько капель крови на нём были похожи на яркие цветы. Смахнул их ладонью – даже война не смогла истребить запах родной земли. Недавний страх пропал, и появилось тёплое ощущение счастья, оттого что остался жив и память ещё хранила в своих тайниках что-то сокровенное. На сей раз смерть дала вторую «отсрочку». А первая была неделю назад, когда они с командиром эскадрильи возвращались с моря, куда вырвались, чтобы искупаться и постирать бельё. Это было первое купание в этом году. Не отошли и пятидесяти метров от места купания, как туда упала бомба – двоих убило, троих ранило. Вспомнились погибшие товарищи… За это время только их эскадрилья потеряла пять отличных лётчиков, а самолётов сгорело семь. Они горели и в воздухе, и на земле при бомбёжках – самолётов практически не осталось. Бомбёжки…

Фашисты обнаглели, мессера носятся над головами безнаказанно – вот они, вытянувшись в цепочку друг за другом, пикируют и прицельно бросают по одной бомбе, а потом заходят снова и снова. Воздушные бои… Каждый день они наблюдали, как над аэродромом происходили неравные схватки – один против трёх-четырёх… Какая радость охватывала всех, когда мессер или юнкерс, оставляя смрадный чёрный след, валился в море или врезался в херсонесскую землю! Но всё чаще гибли свои. Его день рожденья… Две недели назад… Кто-то подарил ему целую галету. В тот день он записал на листке из блокнота: «Знаменательная дата. Мне исполнилось тридцать лет. Воды нет, еды тоже нет, одни сухари. Все водокачки выведены из строя. Зенитный огонь наших батарей слабеет. Нет боеприпасов. В порту горит транспорт. Бороться с бомбардировщиками нет сил. Истребителей мало, только для сопровождения Ил-2…» Теперь эта бумажка лежала в его нагрудном кармане – так, на всякий случай… Но всё это было давно, и вспомнились последние дни, которые всё больше напоминали ад… Сплошной гул, дым, непрерывные взрывы – бомбёжка. Фашисты вперемежку с бомбами кидают сверху всё, что угодно: рельсы, колёса от тракторов, бочки, вёдра и просто камни. Всё это корявое железо издаёт при падении устрашающий вой, свист и, конечно, действует на нервы. Жара… Последние дни она усилилась и жажда стала для всех страшней голода. А воды не было… Вспомнились последняя поездка в бухту Казачью и встреча с Рубаном. Сейчас казалось, что и это было давно, а ведь всё произошло сегодня… Он вспомнил весь день до мельчайших подробностей. А началось всё так…

Утром, после ночного дежурства на КП, Гурский стал разыскивать лётчика Шабалина, который должен был сегодня с остатками эскадрильи улететь на Кавказ. В эту ночь все исправные самолёты покидали Херсонесский аэродром. Гурский решил передать с Шабалиным письмо жене и все наличные деньги, так как понимал, что выбраться самому отсюда скорей всего не удастся. Ему необходимо было встретиться с ним утром, он боялся, что днём не сможет его найти в хаосе и неразберихе, которые царили на аэродроме в последние дни. Но Шабалина, как назло, нигде не было. Кто-то сказал, что он ещё ночью поехал в Камышовую бухту. Гурскому ничего не оставалось, как ехать за ним. Решил ехать на мотоцикле, хотя днём это было довольно рискованно. Прошлой ночью ему пришлось ехать в эскадрилью давать задание: в очередной раз оборвалась связь. Был сильный артобстрел, и поначалу он чувствовал себя не очень уютно – свист снарядов, взрывы… Но, как только мотоцикл понёс его с лязгом по бездорожью, с отчаянной тряской на ухабах, сразу стало легко и спокойно. Свист снарядов теперь был не слышен, все заглушал сам взрыв, и в лунном свете возникал взлетающий столб из земли, огня и металла. Эти столбы вырастали, как стволы гигантских, фантастических деревьев, разбрасывали вверх и в стороны ветви-кроны, а потом обсыпались на землю горячим железно-каменным дождём. Иногда свет прожектора успевал подсветить эти жуткие метаморфозы, облекая символы разрушения и смерти в удивительные, сказочные одежды. Наперекор оглушающим взрывам, методично долбившим землю, Гурский запел, стараясь перекричать грохот мотоцикла, утробные звуки вспоротой земли и всю многоголосую, многоэтажную канонаду, потрясавшую залитое лунным светом пространство. Тревожная ночь как бы вслушивалась в разрушавшее тишину и покой звуковое действо, в грозную какофонию которого вплетался и его дрожащий от тряски голос: «Раскинулось море широко…»

Но то было ночью, а днём такой «аттракцион» мог стоить жизни: мессера гонялись чуть ли не за каждым человеком, не говоря уже о мотоциклах и машинах. Однако Гурский решил всё-таки рискнуть – какая разница, днём позже, днём раньше… Он выкатил из укрытия мотоцикл, проверил бак – бензина должно хватить до Камышовой и обратно, сунул пакет с письмом и деньгами в планшет и завёл мотоцикл.

Надо было побыстрей проскочить аэродром, который сильно обстреливался, и, обогнув двойную Казачью бухту, повернуть на северо-восток, к Камышовой. Миновав аэродром, Гурский выехал на дорогу, ведущую вдоль моря на мыс Феолент. Он торопился: с юга, со стороны солнца заходила группа бомбардировщиков (немцы во всём были пунктуальны и бомбили по чёткому расписанию). Гурский уже успел повернуть налево, на просёлок, огибающий Казачью, когда на аэродроме раздались первые взрывы. Благополучно доехав до поворота на Камышовую, он с удовлетворением отметил, что пока ему везёт. Но через минуту стало ясно, что радовался преждевременно. Дорога была вся изъедена воронками разного размера и глубины, и ему приходилось всё время лавировать между ними, как при слаломе. Возможно, именно это и спасло его. Он не слышал выстрелов, но неожиданно увидел слева, на дороге, взметнувшиеся ровной строкой фонтанчики каменистой земли. Это была длинная пулемётная очередь, она легла всего в двух метрах от него. И тут же чёрная тень хищной птицы крестом промелькнула по обочине. Он ещё не видел врага, но услышал рёв самолёта, выходящего из пике. Это был мессер, вот он пронёсся, оглушив рёвом мотора, взмыл вверх и пошёл на второй заход. – Рано радовался… – подумал Гурский, остановил мотоцикл у пыльного куста, а сам бросился в большую воронку рядом с дорогой и вжался в рыжий каменистый склон со стороны атакующего самолета. Он слышал нарастающий рёв «стервятника», несущегося вниз, чтобы его уничтожить. Гурский почти физически ощутил этот полёт, как будто это он сам сидел в кабине пилота: стремительно приближается земля с далёкой маленькой воронкой, где он, как жалкий червяк, пытается спрятаться, зарыться, спастись… Он видел, как фашистский асс с дьявольской улыбкой ловит его в прицел и с нетерпением сжимает гашетку… Не успел Гурский решить, чего ему ждать – бомбы или пулемётной очереди, как мессер, взревев и снова оглушив его, круто взмыл в небо. Ни бомбы, ни пулемётной очереди не было… Почему?.. Может быть, фашист решил не тратить патроны зря, а стрелять наверняка? Между тем мессер неожиданно сделал разворот и ушёл в сторону Камышовой. Это озадачило Гурского, но он не стал терять время, сел на мотоцикл (хорошо, что не глушил двигатель), прибавил газу и, лавируя между ямами, как заправский гонщик, двинулся вперёд. Однако не проехал он и двухсот метров, как увидел, что со стороны Камышовой навстречу ему «бреющим полётом» приближается всё тот же хищник. Гурский остановился, но место было неудачное: ни одной подходящей воронки, в которой можно было бы укрыться. Он упал в неглубокую рытвину, оставаясь почти весь над поверхностью земли. Немец явно его перехитрил.

– Вот и всё… – мгновенно мелькнула мысль, и, как фотовспышка, память высветила жену и детей. Сердце бешено колотилось, но он был спокоен. – Значит, это судьба…– Понимая всю бессмысленность своего поступка, Гурский вытащил из кобуры ТТ и приготовился встретить врага с оружием в руках. Мессер стремительно приближался. Гурский привстал и уже был готов стрелять, но, не долетев до него метров сто, самолёт с разворотом взмыл вверх, сделал «бочку» и ушёл в сторону Камышовой. И опять – ни бомб, ни стрельбы… Что это? Гурский не верил в «хороших фашистов», он выругался: – Глумится, сука, хочет поиграть, как кошка с мышкой! Не получится такой игры. – Он встал, подошёл к мотоциклу, хотел спрятать пистолет, и вдруг, его осенило: – Да просто он, паскуда, расстрелял весь боеприпас, вот и пугает, а что ему остаётся делать? А я, дурак, ползал, извивался, как червяк. И перед кем?

Конечно, Гурский знал, что с утра до вечера над аэродромом барражируют Ме-109; когда приходит смена, заходят на цель, с пикирования бросают две - три бомбы и уходят домой. Летают безнаказанно, опускаются до ста-пятидесяти метров, ведь наши днём не летают, только в сумерках и на рассвете, когда сопровождают штурмовики. А из зенитных батарей осталась лишь одна боеспособная, вот они и обнаглели! И этот «шутник» был из тех – отбомбился, шёл домой и решил попугать.

– Ну, посмотрим, надолго ли его хватит… – Гурский был задет за живое. За год войны он научился окапываться, зарываться в землю, забиваться в щели, и в этом не было ничего постыдного. Это была школа выживания, уроки которой он проверял на практике каждый день. Но в сегодняшнем случае было что-то унизительное.

Гурский спрятал пистолет, сел на мотоцикл и «ударил по газам». С такой скоростью, по такой дороге ехать было, конечно, опасно, но его уже понесло – появилась злость и какая-то безрассудная отвага. У него ни на мгновение не закралась мысль, что фашист мог приберечь для него последнюю очередь. Он теперь желал лишь одного, чтобы проклятый мессер опять вернулся. Вспомнив вчерашнюю ночную поездку, он запел во весь голос: «Раскинулось море широко…» Можно было подумать, что фашист услышал его песню и поэтому вернулся. Он действительно возник над Камышовой и, перейдя на «бреющий полёт», понёсся низко над дорогой прямо навстречу Гурскому. Это была настоящая «лобовая атака». Чем ближе подлетал самолёт, тем громче звучала его песня: «Напрасно старушка ждёт сына домой…» Казалось, что мессер через мгновение просто срежет его вместе с мотоциклом, но он не только не уменьшил скорость, но даже привстал на подножках, чтобы быть выше и показать своё презрение к врагу. Они неумолимо сближались. В какой-то момент Гурскому показалось, что время вдруг почему-то замедлилось, и он мог видеть, как во сне, неотвратимо надвигающуюся на него громаду мессера, с медленно вращающимися лопастями винта… Он даже мог рассмотреть отдельные детали самолёта... В кабине отчётливо вырисовывалась фигура пилота, и Гурский мог поклясться, что видел, как с его холёной рожи сползла глумливая улыбка и рот исказила гримаса страха... Возможно, это всё ему только показалось, но он был уверен, что всё было именно так. На самом деле всё длилось не дольше секунды – мессер с рёвом пронёсся метрах в пятнадцати над его головой, обдав волной горячего, пропахшего бензином воздуха.

– Ура! – закричал Гурский. – Ну что, выкусил?! – Это была победа и отмщение за недавнее унижение.

Через несколько минут он подъехал к Камышовой бухте и сразу понял, что найти здесь Шабалина невозможно. Полный хаос – шум, крик, неразбериха, тысячи людей! Сама бухта представляла собой кладбище кораблей: разбомблённые и затонувшие транспорты, сейнеры и баржи, сгоревшие тральщики, катера и баркасы – десятки самых разных плавсредств, недавно бороздивших море, а теперь искорёженных и полузатонувших, загромождали фарватер. На берегу – та же свалка, но уже из всех видов транспорта и техники: разбитых и целых «полуторок», тракторов, сгоревших орудий и самолётов, легковушек, кранов, станков и другого металлического хлама, некогда так нужного людям… А вдоль берега – толпы людей: бойцов и моряков с оружием и без, отбившихся от своих частей, дезертиров и гражданских – женщин с детьми, стариков и раненых, раненых, раненых… Они заполонили всё пространство в районе пристани из двух барж с деревянным настилом и сходнями. Оккупировано всё: прилегавшие к причалу берега, покрытые чахлой растительностью, и полувыгоревшие камыши в конце бухты, и портовые обгоревшие здания. Все пытались как-то и где-то спрятаться от наступающего зноя и найти укрытие от бомбёжек. Ближе к причалу всё было забито ранеными, ожидавшими ночной эвакуации. И на самом причале лежали раненые, прикрытые от жары тряпьём. Жара и постоянные авианалёты были главной угрозой – мессеры бомбили и расстреливали беззащитных людей. Гурский представил, что здесь будет твориться ночью! И сейчас тысячи несчастных метались по берегу, пытаясь узнать хоть что-нибудь об эвакуации. Все надеются на приход кораблей, и каждый старается расположиться поближе к причалу, чтобы ночью при погрузке оказаться в первых рядах.

Не забывая про оставленный на горке мотоцикл, Гурский ещё раз прошёлся вдоль берега, всё больше убеждаясь в том, что здесь искать Шабалина бессмысленно. Вид тысяч раненых, голодных, измождённых, в грязных бинтах и тряпье, с воспалёнными, полными страдания глазами, стонущих и постоянно просящих пить, был невыносим. Он уже собрался уходить, но неожиданно увидел недалеко от причала, среди санитарок, снующих между ранеными, военврача Рубана, знакомого ещё по довоенной Евпатории. Гурский сразу узнал его по характерной внешности, хотя последний раз они встречались в ноябре сорок первого на Керченской переправе. Тогда Гурский помог ему переправить на Большую землю медсанбат. Он обрадовался встрече и подошёл поближе. Рубан всегда был ему симпатичен: весёлый, энергичный, неунывающий и, что особенно ценил Гурский, обладавший тонким, мягким юмором, присущим его нации. Но сейчас здесь, среди стонов лежащих раненых, среди всеобщей неразберихи и суеты, его сутулая длинноногая фигура, напоминающая задумчивого аиста, выделялась своей странной неподвижностью и одинокостью. На его понурых плечах висел грязный, бывший некогда белым, перепачканный кровью халат, и, хотя солнце уже изрядно пекло, он был с непокрытой головой. Его ничего не видящий взгляд был устремлён «в никуда», а запёкшиеся губы что-то беззвучно шептали. Выглядел Рубан утомлённым и измученным. Его смуглое семитское лицо, покрытое давней седоватой щетиной, всегда худощавое, теперь казалось измождённым: щёки запали, огромные грустные глаза ввалились и под ними залегли тяжёлые тёмные тени. Гурский догадывался о причинах таких изменений: бессонные ночи, недоедание и непосильная работа, каждый день тысячи раненых. Он подошёл и, протянув руку, поздоровался. Рубан удивлённо взглянул на него, помолчал и сказал так, как будто они расстались вчера:

– А, Федя… – и вяло пожал его руку своей – смуглой, с красивыми длинными пальцами (говорили, что его руки творят чудеса). Помолчав ещё и посмотрев вдаль через бухту, он продолжил: – А у нас тут скверно… Утром разбомбили наш госпиталь… – Он закрыл глаза ладонями. – Прямое попадание… Почти все погибли… Вот… – Потом, утерев ладонями мокрое лицо, заглянул Гурскому прямо в глаза и тихо сказал: – Это конец, Федя… Эвакуации не бу-дет! – И, не дав ему открыть рот, быстро добавил: – Сегодня получен приказ начштаба ВВС за-пре-ща-ю-щий эвакуацию медперсонала! Здесь скопилось больше тридцати тысяч раненых, а вывозить их не-чем… Поздно, поздно… Видишь, что творится, – он повёл рукой в сторону берега, облепленного ранеными. – Конечно, теперь уже поздно… – Он с тоской взглянул на Гурского горящими чёрными глазами. – Скажи, а я что могу сделать для них? – Губы его дрогнули, по небритым щекам поползли скупые слёзы. – У меня простых бинтов нет!.. Спирта нет, чтобы хоть протереть руки и инструменты!.. Нет лекарств… И даже во-ды нет!.. Это – конец, – обречённо прошептал он. – Прощай, Федя… – Рубан медленно повернулся и нетвёрдой походкой пошёл в гущу раненых, старательно обходя лежащих и переступая через них длинными тонкими ногами.

Гурский, как оглушённый, стоял и молча смотрел ему вслед. Он не знал, что можно сказать человеку в этой ситуации; ему было до боли жаль Рубана. Он и сам находился в таком же положении, но понимал, в чём разница между ними. Для него даже плен (с чем он никогда бы не смирился) ещё не обрывал тонкую нить надежды остаться в живых, а вот для Рубана это будет конец, ведь он еврей…

С тяжёлым сердцем Гурский двинулся в обратный путь, но теперь всё окружающее он видел иначе, у него будто бы открылись глаза…»


 

® Федеральный журнал «СЕНАТОР». Cвидетельство №014633 Комитета РФ по печати (1996).
Учредители: ЗАО Издательство «ИНТЕРПРЕССА» (Москва); Администрация Тюменской области.
Тираж – 20 000 экз., объем – 200 полос. Полиграфия: EU (Finland).
Телефон редакции: +7 (495) 764-49-43. E-mail: senatmedia@yahoo.com
.


© 1996-2017 — В с е   п р а в а   з а щ и щ е н ы   и   о х р а н я ю т с я   з а к о н о м   РФ.
Мнение авторов необязательно совпадает с мнением редакции. Перепечатка материалов и их использование в любой форме обязательно с разрешения редакции со ссылкой на журнал «СЕНАТОР» ИД «ИНТЕРПРЕССА». Редакция не отвечает на письма и не вступает в переписку.